 главная о
лаборатории новости&обновления публикации архив/темы архив/годы поиск альбом |
|
БИБЛИОТЕКА тексты Московского методологического кружка и других интеллектуальных школ, включенные в работы PRISS-laboratory |
 |
| виталий
сааков / priss-laboratory: тексты-темы / тексты-годы / публикации |
| вернуться в разделш | библиотека | ||
| содержание разделаш | На перекрестке мысли: введение в системомыследеятельностный подход | ||
| Предисловие |
| I. Проблемы построения теории мышления и системомыследеятельностный подход |
| Проблемы построения теории мышления |
| 1. [Пространство методологической работы и деятельностный подход] |
| 2. [Проблемы организации пространства методологического мышления. Рефлексия и мышление] |
| 3. Мышление, мыслительная деятельность и деятельность |
| Сноски и примечания |
| 4. [Смысл методологической работы. Проблематизация основных методологических понятий] |
| 5. [Построение понятий и вопросы онтологии] |
| 6. [Понятие рефлексии. Рефлексия и мышление. Рефлексия и сознание] |
| Сноски и примечания |
| 7. [Чистая рефлексия и организованная рефлексия] |
| Сноски и примечания |
| II. «Подход» – что это? |
| О понятии «подход» |
| 1 Деятельностный подход. Введение в тему |
| 2. Системно структурный подход |
| 3. О понятии «подход» (продолжение) |
| 4. О системном подходе в структуре подхода |
| Сноски и примечания |
| III. Как «подход» употреблять в кооперативной работе? |
| 5. В чем специфика методологического подхода к проблемам науки |
| 6. Системно структурный подход в анализе и описании эволюции мышления |
| 7. Проблемы организации исследований: от теоретико мыслительной к оргдеятельностной методологии анализа |
| Сноски и примечания |
| 8. Нормативно деятельностный подход в исследовании интеллектуальных процессов |
| 9. Дискуссия |
| 10. Вопросы и дискуссия по пленарному докладу Г.П.Щедровицкого на психологической секцииссия |
| 11. Человеческая деятельность и предметный мир |
| 1. Старые понятия и новый подход |
| 2. Основания объектно-онтологической картины |
| 3. Схема анализа предметного мира и людей в контексте деятельностного подхода |
| Сноски и примечания |
| IV. Как «подход» передавать другим (воспроизводство)? |
| О значении исследования коммуникации для развития представлений о мыследеятельности |
| Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов |
| Организационно-деятельностный подход: цели и задачи психологических исследований в сфере физкультуры и спорта |
| I. Современное состояние, основные проблемы и перспективы развития психологии спорта |
| 2. Организация и управление в контексте борьбы и конкуренции – суть спортивной работы |
| 3. Значение знаний для развивающейся сферы деятельности. Проблема приложения знаний |
| 4. Простейшая схема цикла жизни знания |
| 5. Схема использования нескольких разнопредметных знаний |
| 6. Проблема применения научных знаний в практике. Идеальные объекты науки и реальные предметы практики |
| 7. Представление о прикладной дисциплине |
| Сноски и примечания |
| V. Как работает системомыследеятельностный подход? |
| Основные понятия и проблемы системомыследеятельностного подхода |
| 1. Проблема психологизма и методологизма в Московском методологическом кружке |
| 2. [Основания системомыследеятельностного подхода. Смысл и границы деятельностного подхода] |
| Перспективы и программы развития системомыследеятельностной методологии |
| Сноски и примечания |
| Краткая характеристика метода работы, или способа мышления [13 принципов системомыследеятельностного подхода] |
| Сноски и примечания |
| Оглавление |
| Литература |
| Именной указатель |
| Над книгой работали |
| текст в формате Word |
| источник: | http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=71388268 «Учение Георгия Щедровицкого: в 10 т. Том I : Подход. Книга 1 : На перекрестке мысли: введение в системомыследеятельностный подход / Г.П.Щедровицкий»: Манн, Иванов и Фербер; Москва; 2024 ISBN 9785002146123 |
| Издано при поддержке Некоммерческого научного фонда «Институт развития им. Г.П.Щедровицкого» Редактор составитель Г.А.Давыдова |
| Краткая характеристика метода работы, или способа мышления [13 принципов системомыследеятельностного подхода] |
| Я сознательно придаю этому несколько догматическую форму, но делаю это исключительно в дидактических целях. Я сформулирую тринадцать принципов, хотя содержание всего, что будет изложено, во многом является проблематичным. Принцип первый: идея деятельности. Для меня этот принцип является основополагающим. Все рассуждения я строю, исходя из идеи деятельности. ‹…› Эта идея накладывает печать на все аспекты и слои работы: она проявляется в логике рассуждения, мышления и определяет тип естественно научных моделей. Как идея она противостоит, во первых, идее натурализма, а во вторых, идее феноменологии, или феноменологического метода. По крайней мере, эти три принципиальные философские идеи, с моей точки зрения, определяют способ и характер человеческого мышления. Исторически идея деятельности вырастает из некоторых соображений Аристотеля, но не очень развитых, неразвернутых. Она легла в основание философии немецкого классического идеализма: в некоторой степени идея деятельности представлена у Канта, но фактически она развивается сначала Фихте, затем Шеллингом в его «Системе трансцендентального идеализма» , затем Гегелем, Фейербахом и, наконец, Марксом . Поясняю коротко основную суть этой идеи. Мы наблюдаем массу разных вещей и хотим, следуя идеалам и эталонам естественно научного мышления, найти некоторые законы, управляющие жизнью этих вещей. Но такая постановка задачи приводит нас к тому, что вещи как таковые исчезают. У нас остаются объекты или то, что идеология натурализма называла «формой движения материи». Иначе говоря, если вы хотите рассмотреть стол как некоторую вещь, или магнитофон, или стул, или даже знание, то они предстают как объект человеческой деятельности, включенный в деятельность, и как таковые не имеют естественных законов сами по себе. Это есть некий инструмент человеческой деятельности, и он живет по законам этой деятельности. Но если мы захотим найти эти законы, то вещь как таковая исчезнет и появится нечто другое, скажем, химический, физический, биологический объект и т.п. Исторически идея деятельности вырастает из некоторых соображений Аристотеля, но не очень развитых, неразвернутых. Она легла в основание философии немецкого классического идеализма: в некоторой степени идея деятельности представлена у Канта, но фактически она развивается сначала Фихте, затем Шеллингом в его «Системе трансцендентального идеализма»(252), затем Гегелем, Фейербахом и, наконец, Марксом(253). Поясняю коротко основную суть этой идеи. Мы наблюдаем массу разных вещей и хотим, следуя идеалам и эталонам естественно научного мышления, найти некоторые законы, управляющие жизнью этих вещей. Но такая постановка задачи приводит нас к тому, что вещи как таковые исчезают. |
У нас остаются объекты или то, что идеология натурализма называла «формой движения материи». Иначе говоря, если вы хотите рассмотреть стол как некоторую вещь, или магнитофон, или стул, или даже знание, то они предстают как объект человеческой деятельности, включенный в деятельность, и как таковые не имеют естественных законов сами по себе. Это есть некий инструмент человеческой деятельности, и он живет по законам этой деятельности. Но если мы захотим найти эти законы, то вещь как таковая исчезнет и появится нечто другое, скажем, химический, физический, биологический объект и т.п. Но тем не менее сама задача анализа вещей и описания естественных законов их жизни остается, и это обстоятельство заставляет нас обращаться к деятельности. Я утверждаю, что все это является не чем иным, как материальными следами, или отпечатками деятельности. И если мы хотим отыскать и сформулировать естественные законы жизни вещей, то это будут не что иное, как законы функционирования и развития человеческой деятельности. Они, следовательно, не имеют собственных, имманентных законов, отличных от законов функционирования и развития деятельности, и не имеют особой самостоятельной жизни, отличной от их жизни в деятельности. И если мы говорим об их собственном существовании, отличном от существования деятельности, то мы должны найти такую мысленную форму, или такую форму мыслимости, чтобы они рассматривались даже в своем самостоятельном существовании как отпечатки, следы, отображения самой деятельности. ‹…› Если этот принцип понят как таковой и начинает использоваться, то дальше оказывается, что само понятие «вещь» начинает расширяться и выходит за пределы натуралистического представления. Вначале понятие «вещь» возникало в рамках натуралистического представления. Вещами могли быть только материальные вещи, то есть вещи, сделанные из материала природы. Но они были именно сделаны, и это обстоятельство подчеркивает Аристотель. Маркс в своих ранних работах различал это как первую и вторую природу(254). Современные дизайнеры называют то же самое «комплексностью среды» или «комплексной средой», учитывая тот момент, что наша деятельность трансформирует, видоизменяет, преобразует все. Я буду говорить об этом после – это десятый принцип. Значит, само понятие «вещь» возникает в недрах натуралистической концепции, затем из нее выталкивается, переносится в недра деятельностной концепции, и вещь объявляется созданием деятельности, или отпечатком деятельности. В этом плане оказывается, что и знак есть некоторая вещь в деятельности и созданная деятельностью; понятие есть некоторая вещь в деятельности и созданная деятельностью. И в конце концов оказывается, что и человек есть некоторая вещь, созданная деятельностью и в деятельности. И более того, принимая деятельностную концепцию и стремясь быть последовательными, мы вынуждены сказать, что для человека существует только деятельность. |
И, вообще, деятельность есть единственное исходно существующее. А «природа» есть некоторая конструкция самой деятельности. И тогда натуралистическая точка зрения сама получает объяснение как некоторый исторический феномен в рамках различной человеческой деятельности, то есть оказывается, что природа как таковая задается через человеческую деятельность, благодаря появлению натуралистической (или более широко – естественнонаучной) точки зрения. И через это она выявляется в своем существовании, отличном от деятельности, и даже потом противопоставляется самой деятельности как нечто существовавшее до деятельности и то, на чем деятельность смогла развиться и затем «паразитировать». ‹…› Хотя я на первом этапе и противопоставляю деятельностную точку зрения натуралистической и феноменологической, чтобы показать тотальный характер этих концепций, ‹…› но затем я стараюсь показать, что деятельностная позиция создана таким образом и уже в таких условиях, что она эти оппозиции снимает в себе и может объяснить существование и оправданность как феноменологической позиции, так и натуралистической позиции. Другими словами, в историческом плане они должны быть поставлены рядом и противопоставлены, а в плане функциональном или структурном деятельностная позиция задается таким образом, что она должна «снять» и ассимилировать все остальные. [Соответственно,] я должен отвергнуть оппозицию «природа – культура», принятую Леви Стросом и другими структуралистами. Для меня существует только культура и природа как элемент культуры. ‹…› Бахурина: А можете ли вы разграничить вопросы методологии и вопросы мировоззренческие? Не могу. Бахурина: Значит, в вашей концепции нет ни одного зазора? Я вижу много зазоров. Но представьте себе многогранник: все зависит от того, как смотреть. Но чтобы ответить вам, я должен буду ввести дополнительную сложность, которая в плане этого первого понимания ничего не даст, а зато создаст массу трудностей. Лейчик: Остается ли что нибудь за пределами вещей в вашем понимании? Деятельность. Для меня единственно существующим является деятельность, а вещи суть некоторые отпечатки деятельности, то есть сами вещи я должен объяснить как деятельность. Лейчик: А что остается за пределами вещей и деятельности? Ничего. На этом уровне есть другие [образования], там будет масса разных образований, там будет весь мир – «мир» в старорусском смысле – не как природный мир, а мир как деревня, сообщество(256) ‹…›. |
 |
 |
| Если вы посмотрите этимологию слова «мир», то вы узнаете, вероятно, с некоторым удивлением, что вообще то деятельностная позиция является исконной. До тех пор пока она не была затуманена учеными феноменологами, она была естественной с точки зрения первобытного мышления. Лейчик: А чем отличается эта деятельностная позиция от точки зрения? Почему вам надо говорить о деятельностной позиции, а не о наличии точки зрения на вещи в вашем понимании? Понимаете мой вопрос? Понимаю. Ведь я все это и ввожу как свою точку зрения, но если эта точка зрения развита таким образом, что она охватывает мировоззрение, методологию, стиль и способ мышления, логику, характер допустимых или, наоборот, исключаемых моделей, представление о действительности и о том, что существует в подлинном смысле [в отличие от того,] что есть чистая кажимость, если эта точка зрения распространяется таким образом, да еще к тому же ставится специальная методологическая цель – построить такую действительность, чтобы в ней могли быть объяснены, ассимилированы и закономерно описаны все другие явления, описанные со всех других точек зрения, то тогда это уже оказывается не только точкой зрения (хотя я и начинаю с нее), но это уже методологическое требование, а именно: задать такую действительность, в которой получило бы существование все, что описано с других точек зрения. И это требование делает ее чем то большим, чем просто точка зрения. Лейчик: А какая у вас есть гарантия того, что этой вашей точкой зрения охватывается все, что было исследовано и описано до нее? Дело в том, что это задается самой точкой зрения: я ведь стою на конструктивной позиции. Я должен построить такую точку зрения, чтобы охватить все. И с того момента, как я поставил перед собой такую задачу, я это делаю. И основанием для такого утверждения является то, что все это сделано, но как теоретик я понимаю другую возможность. Принцип деятельности предполагает еще одну вещь: утверждение примата действования над знанием и принцип непрерывного отставания знания от действования. И в этом аспекте я прекрасно понимаю, что все, что я сделаю правильно, будет потом опрокинуто последующей исторической деятельностью. И поскольку есть представители натуралистической точки зрения, и поскольку есть представители феноменологической точки зрения (а кстати, феноменология сама стоит перпендикулярно к натурализму и к науке, так как она все объявляет некими смыслами и деятельностью сознания), постольку я понимаю, что представители этих точек зрения могут ту же самую задачу ставить относительно деятельностной позиции. И поэтому всегда возможна конкуренция, основанная на том, что каждая точка зрения «пожирает» все другие, используя методологическую функцию. |
Вопрос тут решается чистым соревнованием, и поэтому никаких гарантий я заранее дать не могу. То есть я даю гарантии на сегодняшний день, раз это уже сделано, но не могу их дать на будущее, потому что я понимаю, что это зависит от активности тех или иных групп людей… Бахурина: Таким образом, вопрос об образе жизни не стоит? Вопрос об образе жизни обязательно стоит, но он решен – в том смысле, что эта точка зрения включает и все экзистенциальные потребности. Я мог бы сюда включить и экзистенциализм, но только я к нему всерьез не отношусь. Мне представляется, что эта точка зрения слабенькая, но она может быть представлена как мировоззренческая позиция. Лейчик: Как противопоставлены феноменологическая позиция и позиция деятельностная? Это очень серьезный вопрос, и он упирается в проблему объектности, и поэтому лучше этот вопрос обсудить позднее, когда я свою позицию изложу. Итак, принцип второй: примат деятельности над знаниями. Действование всегда первично, а знание всегда вторично. И в этом смысле действование всегда может опрокинуть любые знания. ‹…› Мы действуем с какими то целями, с какими то знаниями, но всегда создаем за счет своего действования новый мир, который неадекватен нашему знанию. Ведь если я утверждаю, что существует деятельность, а все остальное есть не что иное, как ее отображение, или ‹…› организованность деятельности, то для меня и знание есть организованность деятельности как некоторая вещь, создаваемая деятельностью, и, следовательно, деятельность первична: она создает мир, а не знание. И только деятельность, а не знание, может претендовать на истинность. Таким образом, я здесь пытаюсь включить очень трудный принцип истины: относительности истины, объективности истины и т.д. Это уже было предметом обсуждения многих философов – Гегеля, Маркса и т.п. Но я его формулирую в радикальной форме, а именно: деятельность всегда может создавать и создает то, что опровергает те знания, которые в эту деятельность включены. Снимщикова: Знание как результат деятельности? Как неадекватный результат деятельности. И в этом смысле максимум, к чему мы можем стремиться – это так построить наши знания, чтобы они соответствовали этой деятельности. Они сами по себе никогда не могут создавать действительность. Снимщикова: Но наши действия несовершенны, как и наши знания. Этот принцип запрещает определять наши действия как несовершенные, ибо у нас нет критериев, на основе которых мы могли бы оценить совершенство или несовершенство деятельности. Если говорить об этических аспектах, то физики не несут ответственности за то, что они создали [атомную] бомбу, а Ницше не несет ответственности за то, что он сформулировал принцип «воли к власти». |
Бахурина: Физик Оппенгеймер не несет ответственности, а человек Оппенгеймер несет. Это очень интересный вопрос. Я здесь сослался бы на статью Януша Кучинского в двенадцатом номере «Вопросов философии»(257) и на «Доктора Фаустуса» Томаса Манна, но я принципиально не согласен с Кучинским. Натансон: Но тогда любая попытка прогнозирования с этой точки зрения обречена на провал! С моей точки зрения, любая попытка прогнозирования бессмысленна. И больше того, я могу показать на очень большом материале, что реально прогноз никогда и не осуществляется, но, с другой стороны, я могу показать, что так называемое «прогнозирование» оправдано, поскольку оно всегда выступает не как прогнозирование, а как элемент проектирования. Вот проектирование допустимо, и человек живет, непрерывно проектируя будущее. Но при этом он часто путает: реализуя свои проекты, он называет их «прогнозами» и потом говорит, если он хорошо действовал и реализовал проект, что его прогноз осуществился, хотя на самом деле осуществился не прогноз, а был реализован созданный им проект. Натансон: Но хронологически получается, что знание уже функционирует на стадии составления проекта. Лейчик: А может быть, можно говорить об относительности нашего прогнозирования? Я ответил так, как я ответил. На этот вопрос я хотел бы ответить, возвращаясь к первому принципу. Представьте себе, что есть знание, по которому составляется соответствующий проект, и этот проект реализуется в виде вещи. Но ведь реализация проекта так же, как и накопление знаний, создали для меня новую объективную действительность, а именно – деятельность. Для меня ведь существующим является деятельность, а она как таковая в принципе не проектируема. Даже если мы некоторые структуры деятельности сделаем вещами (а мы стремимся к этому) и будем их проектировать (кстати, я сам этим все время занимаюсь), то все равно, для того чтобы эти структуры деятельности реализовать по проекту, мы всегда создаем другую, более широкую деятельность, которая ни знаниями, ни проектом не могла быть нами учтена. Для меня действительностью является вот эта более широкая реальность, включающая выработку знаний, выработку проекта и его реализацию, но в результате рождается не вещь как реализация проекта, а деятельность по осуществлению всего этого. И я утверждаю, что она не может быть заранее «ухвачена» знаниями, так как эту деятельность знание опередить не может. |
|
|
| В этом смысле вся человеческая деятельность замкнута на невыполнимость того, что человек желает зафиксировать в проект, ибо порождает он всегда нечто другое, а подлинно сущим является деятельность. Лейчик. А может быть, он порождает деятельность? Можно сказать так, что человек со всем остальным «порождает деятельность». Но дальше я буду говорить о таком принципе – принципе «кентавр системы». Здесь может быть естественная и искусственная точки зрения, которые взаимно дополняют друг друга. Я принимаю любую из этих модальностей. Натансон: Скажем, Ньютон наблюдал падающее яблоко, и у него возникло некоторое знание. Падение яблока – это природный феномен, и его нельзя считать проявлением или видом деятельности, если деятельность присуща только человеку. На основе знания, полученного им, был построен некий закон. Здесь же знание первично, а та вещь, которая была сделана, основана на этом знании, которое само по себе дано вневещным, внедеятельностным. Яблоки падали и до Ньютона, и падало их очень много. И это обстоятельство не приводило к появлению знания, хотя люди постоянно наблюдали падение яблок. Значит, вывести знание из факта падения яблок мы не можем: не происходящее определяет характер знания. Мы видим лишь то, что мы знаем. Многие историки науки, особенно в XX веке, занимались этим феноменом и показали, каким образом действительно возникали ньютоновские принципы. Они возникали совсем не так, как вы думаете. Это – анекдот, что он лежал под деревом… Натансон: Я упрощаю. Речь идет о том, что наблюдение природного явления создает знание. На мой взгляд, наблюдение природных явлений не может дать знаний и никогда их не дает. И как сейчас уже многие считают, оно может только опровергать знание, и смысл состоит в том, чтобы его опровергать, но мы часто думаем, что оно подтверждает. Снимщикова: На основании чего появляются знания? А знания не «на основании чего» появляются. Они появляются на основании других знаний. Есть описание механизма происхождения знаний… Мы тут с вами попадаем в очень интересную область: это так называемая полемика Фихте и Канта. Дело в том, что Кант был последним философом, который думал, что знания возникают из отношения человека к вещам. И тогда он пришел к единственному и закономерному выводу, что такого быть не может и что все знания нам прирождены. И никто до сих пор не может опровергнуть его вывода. Кроме фихтовской линии. А Фихте сказал, что сама постановка вопроса неверна, так как человек вообще не относится к вещам окружающей природы, человек живет в социуме, и поэтому он получает знания от папы и мамы, а не от природы. |
И дальше эта мысль развертывалась и привела, в частности, среди других линий к марксизму. Ведь, собственно говоря, марксизм начинает с того, что из столкновения человека с природой знания возникнуть не могут. Это основополагающий принцип Маркса. Натансон: Недавно было сообщение, что повышение содержания радона в каких то подземных водах свидетельствует о надвигающемся землетрясении. Так ведь это было, наверное, прослежено, несмотря на наш развитой уровень науки, чисто эмпирическим путем. Ведь не специально наблюдали, а случайно обнаружили. Не знаю, может быть, и специально наблюдали. Натансон: Нет, а если не специально, ведь значит, что какие то феномены природы дают знания? А в результате ведь выводы делают? Не знания они дают, а удивления. А единственный вывод, который может из этого возникнуть, такой: «Странно, что это происходит, а я то думал, что этого быть не должно». Я ведь не случайно говорю, что наблюдение может либо оставить нас бесчувственными, либо удивить. Ничего другого оно дать не может. Натансон: Но ведь все жители сельских мест определяют погоду по набору примет: красный закат, низко летающие ласточки и т.д. Я допускаю, что это – результат развития общества, и что приметы передаются от одного поколения к другому. Но когда все это подтверждается регулярно, то это становится знанием, полученным на основе длительных наблюдений. Можно так сказать? Нет, так нельзя сказать. Ведь если бы хоть однажды произошло все то, что зафиксировано в этой примете, а в следующий раз не произошло, не случилось дождя или ветра, то, с точки зрения догм научного знания и бэконовской индукции, вы должны были бы сказать, что ваши знания неверны. Но вы же так никогда не поступаете. Примета остается приметой независимо от того, есть опровергающие ее случаи или нет. Более того, современные исследования по методологии науки показали, что никакое знание никогда не было построено по этим нормам. Когда Ньютон создавал свою небесную механику, когда создается любое научное знание, всегда существует огромное количество контрпримеров, его опровергающих. И это обстоятельство не оказывает никакого влияния на утверждение об истинности этого знания. Натансон: У нас, лингвистов, существуют статистические методы, которые построены на некотором наблюдении существующих феноменов, то есть проводится изучение каких то количественных явлений, и тогда ведь можно сказать, что все выводы, которые делаются на основе статистического изучения языка… Я не согласился бы с тем, что это можно рассматривать как пример. Что касается статистического метода, то его надо обсуждать особо. Лично я считаю, что ценности в нем никакой нет, это мое мнение основано на определенных аргументах. Возможно, что для каких то целей он имеет какой то смысл, но это вещь не очевидная. |
Лейчик: А может быть, с такой точки зрения стоит вообще отказаться от категории знания. Я об этом скажу позже. ‹…› Принцип третий: системный подход. Апелляция к определенным категориям, которые сами выступают как методологическое и онтологическое основание для характеристики деятельности. Тот факт, что сам системный подход обосновывается через идею и теорию деятельности, не столь существенен. Мы имеем здесь дело с «машинкой», где есть прямая и обратная связь, то есть с «машинкой», замкнутой в кольцо. ‹…› Принцип четвертый: методология как способ действования. ‹…› Этот принцип, апеллирующий к методологии как таковой, в отличие от обоснования через идею деятельности или системный подход, может быть охарактеризован через два существенных момента. Первый момент – это сама идея методологичности, или диалектики: так, например, шестой принцип – это один из основополагающих принципов диалектики. Платон, Гегель, далее Маркс именно на этом и строили диалектику и четко формулировали эту мысль: движение к объектности через анализ субъективности, «снятие» субъективного слоя как средства перехода к характеристике объекта, но именно как характеристики субъективности. Диалектика – это первый момент, на который я хочу обратить ваше внимание. Второй момент, непосредственно с ним связанный, представляет собой интереснейшую особенность человеческого существования. Смысл методологического подхода, или диалектики, состоит в следующем: планируя и проектируя свои действия, научно исследовательские действия, мышление в том числе, мы обязаны обращаться не только к объектам, которые мы должны преобразовать, но и к деятельности, к самим себе как к объекту. Мы должны выяснить не только какой вещественный объект нам противостоит, то есть каков объект, который мы преобразуем, но мы должны выяснить пределы нашей преобразовательной мощи, то есть, попросту говоря, мы должны выяснить, что мы можем делать. Это образует ядро диалектики, как ее трактовал Маркс (а не более поздние интерпретаторы). Маркс утверждал, что диалектика потому является новой, более высокой, чем предыдущие, формой мышления, что она учитывает не только устройство объектов и протекающие в них процессы, но и сами потенции действования. И это дает возможность подлинного проектирования и планирования самого действования. Из этого вытекает важное следствие, разделяющее два плана и образующее принцип пятый. Принцип пятый: деятельность бессубъектна и безобъектна. С одной стороны, это возможность деятельности как таковой, деятельности человечества. И если мы действуем как ученые, а не как обыватели, то мы должны сообразовывать свое действование с этими возможностями общечеловеческой деятельности, ориентироваться на выработанные в истории нормы этой деятельности. |
|
|
| Мы, следовательно, планируя свои личные действия, должны исходить из тех образцов и норм, которыми человечество располагает. Если сегодня кто нибудь будет решать задачи, ориентируясь на математику Ньютона, или на представления о душе Аристотеля, или на аристотелевскую логику, то этот некто не будет осуществлять подлинной человеческой деятельности. Ориентация на объективные, непрерывно развивающиеся нормы, на верхний уровень задает истинную деятельность. Если мы не будем ориентироваться на эту норму, характеризующую возможности и мощь человеческой деятельности, мы и не будем осуществлять человеческой деятельности. С другой стороны, само мышление, хотя оно и является деятельностью, вместе с тем во многом имманентно и не зависимо от законов деятельности. На это обращали внимание еще Фихте и Шеллинг. Для них такая теоретическая деятельность как мышление, или форма существования «интеллигенции», обособлялась от практической деятельности и от техники. Из этого следует, что мы должны ориентироваться на возможности и законы мышления как такового, как особого вида человеческой продуктивности. Если мы рассматриваем мышление как деятельность, то, следовательно, надо говорить о мышлении как об особом виде деятельности со своими особыми закономерностями. А кроме того (и это уже третий момент), мы должны учитывать возможности и закономерности нашего собственного индивидуального действования. И здесь начинается самое интересное: сколь близко мы ни подходили бы к нормам человеческой деятельности и мышления, все равно мы, как индивиды и личности, не можем исчерпать мощь и возможности человеческой деятельности вообще, мы не можем охватить весь ее ареал – это с одной стороны. А с другой – мы всегда сильнее, чем эта человеческая деятельность, поскольку в нас заложена возможность творчества: мы можем и должны не только сообразовываться с нормами человеческой деятельности, но и преодолевать эти нормы, перешагивать их, создавая тем самым новые нормы. Итак, если мы само методологическое мышление трактуем как учет субъективности не только в плане преобразуемых объектов, но также и создаваемой нами в этот момент деятельности, то это означает, что мы должны сообразоваться с возможностями мышления теоретической деятельности и, кроме того, учитывать возможность нашего собственного действования. И все эти три момента мы должны учитывать в методологическом мышлении, а они разные, они не структурированы, а возможно, и не могут быть структурированы в единую систему, поскольку, как я сказал (и это кажется мне весьма правдоподобным), человек перешагивает нормы, он творит их. Он находится всегда в некотором отчуждении от этих норм. |
Он, хотя и присваивает их, начинает работать в соответствии с ними, но он всегда при этом должен помнить, что он может эти нормы нарушить. И такое нарушение норм деятельности и есть норма, возможно, его индивидуального существования. Бахурина: А как согласовать эти утверждения с тем, что деятельность бессубъектна? В том то все и дело. Вроде бы индивидуальная деятельность должна быть включена в деятельность, но, с другой стороны, она никогда не может быть включена, ибо это есть некое действование или поведение, которое с этой нормой сообразуется, но не отождествляется с нею. Во всяком случае, возникает проблема отношения между этими тремя планами, и в частности, когда я говорил о том, что деятельность первична, а знание вторично, то я стремился учесть в том числе и этот момент, а именно что экспериментирование, проверка собой, своими личными действиями всегда опережает знания, ибо знания по природе своей представляют всеобщее, это некоторые нормы, в то время как действование должно эту норму (сообразуясь с ней) нарушать. Итак, эти три момента должны быть учтены в методологическом мышлении, и отсюда – разноплановость самой методологии. В некоторых случаях я апеллирую к закономерностям и механизмам деятельности, в других случаях – к закономерностям и механизмам мышления вообще, а в третьих случаях я вынужден говорить о возможностях самого действования, для которого в принципе нет пределов и преград. По сути дела, я должен как некий методологический принцип иметь в виду ту норму, о которой мы говорили выше, – необходимость нарушать нормы. ‹…› Понятие нормы предполагает социализацию, социализированность. Для того чтобы некто мог создать норму, нужно, чтобы все остальные признали за ним это право, то есть создание нормы есть продукт коллективный, в отличие от индивидуального действования. Чтобы создавалась норма, все остальные должны принять как норму индивидуальное действование. Хотя известны случаи, когда индивиды создавали то, что могло бы перевернуть мир, но люди узнавали об этом через тысячелетия. Примером может служить монах Филопон, который создал галилеевскую физику за тысячу лет до Галилея(258). Его сгноили в клетке(259). И лишь после того, как Галилей совершил свои открытия, а потом начались исторические исследования, выяснилось, что один раз все это уже было. И это не столько трагический единичный случай, сколько яркий пример того, что происходит массовидно, каждодневно. Лейчик: А возможны случаи нарушения нормы не одним действователем, а целым родом? |
Эмпирически понятно, что вы имеете в виду, но это уже противоречие в самом понятии. Если «нарушение» распространено, оно становится в той или иной мере стандартом, моделью поведения или действования, и, ориентируясь на этот стандарт, мы выделяем социальные группы (в самом широком смысле слова) и должны говорить уже о борьбе разных групп людей. Появляются, например, сектанты, раскол церкви, религиозные войны, борьба с еретиками и т.д. Но «нарушение» уже становится нормой – для тех, кто реализует соответствующее поведение. А вот у индивида нормы быть не может. Так что когда индивид, включенный в группу, нарушает норму более широкого сообщества, с одной стороны, а с другой – точно реализует норму своей группы, то здесь, наверное, должна идти речь о конфликте норм. И трудно сказать, нарушает индивид норму или реализует. А вот когда индивид нарушает и то и другое, тогда он – личность. ‹…› Шестой принцип: собственно методологический. Он разложен мною на четыре подпринципа. Это важный пункт, я подробно разберу его еще раз. Я, по сути дела, уже давал его формулировку, говоря о диалектическом мышлении. Речь идет о необходимости при определении методики деятельности, ее плана и проекта, учитывать онтологическую картину как объекта, так и самой деятельности, форм действования. И то и другое должно быть представлено в некоторых знаниях или изображениях. И, следовательно, то поле, на котором работает человек, осуществляющий методологическое мышление, это не просто поле объектов его действия, а это сложное, многопространственное поле, содержащее несколько пространств, живущих по своим собственным законам. Одно такое пространство образует изображение объектов, а исследователь ориентируется на процессы, протекающие в объектах, и механизмы, регулирующие эти процессы. Это пространство его собственного действования. Но возможности деятельности точно так же должны быть представлены в поле зрения. И проект или план исследователь строит, учитывая обе эти области. Он организует структуру или план своего действования как особый синтез представления объектов и представления самой деятельности. Иначе говоря, программа работы должна включать как характеристики объекта деятельности, точнее – объектов преобразования, так и характеристики самого действия как чего то существующего объективно. И только на базе этих двух знаний принципиально разных типов может быть построена подлинно эффективная программа действования. Методология как раз и возникает потому, что мы обращаем внимание на сами возможности действования и начинаем их формировать. |
|
|
| С этого момента становятся возможными социальные формы деятельности. До этого не могло быть ни разделения труда, ни кооперации, ни такого понятия, как мышление: до появления соответствующих норм действования люди не мыслили. Это еще один аргумент в пользу искусственности человеческого существования. Люди создали мышление, начав анализировать и нормировать свое действование, ибо мышление, по определению, есть такое действование со знаками, которое имеет соответствующую социально апробированную норму, а сама эта норма могла возникнуть только тогда, когда действование стало объектом рассмотрения. Таков общий смысл шестого принципа: утверждается, что существует особое, методологическое мышление, которое движется не только в картинах объектов и протекающих в них процессов, но одновременно и во втором пространстве – пространстве самой деятельности, соотнося друг с другом эти пространства и устанавливая между ними особые отношения. Это мышление является супернаучным, поскольку, используя достижения научного мышления, оно присоединяет к ним эту добавку. Методологическое мышление вырастает из философского и отличается от него тем, что в философском мышлении не было и не могло быть научного или квазинаучного знания о самой деятельности. Там деятельность учитывалась не на уровне знаний, а на уровне определенных смыслов и методик, в частности – принципов. С того момента, когда и эта часть мышления, относимая ранее к философии, начинает строиться по принципам научного [мышления], методология начинает отпочковываться от философии и превращается в особую организованность. В этом общем принципе я выделяю несколько подпринципов. Принцип 6.1: принцип двойного, или множественного, знания. Сначала я вернусь назад, к формам простого методологического мышления. Это принцип двойного знания. Для того чтобы знание могло стать объектом изучения – через знание и деятельность, – нужно было оторвать само знание от объекта. Если я просто смотрю на окружающий мир или мыслю, то для меня знание как таковое, отдельно от объектов, не существует. Знание в этом смысле можно уподобить очкам, сквозь которые мы смотрим на мир: если очки хорошие, мы их не замечаем. Знание начинает отрываться, или отделяться, от объектов только тогда, когда оно оказывается неадекватным или плохим, а это, как правило, выявляется только благодаря ситуациям парадоксов, то есть когда у нас на одном и том же объекте, практически всегда на одном и том же эмпирическом объекте, сталкиваются два исключающих друг друга знания. Я подробно описывал эту ситуацию парадокса, например, в брошюре «Проблемы методологии системного исследования»(260) и сейчас не буду на этом останавливаться. |
Мне важно лишь подчеркнуть это. Одно знание утверждает, например, что два движения равны по скорости, а другое знание утверждает, что эти же самые два движения, взятые в этом же самом отношении, не равны по скорости. И оба эти утверждения могут быть доказаны, причем в обоих доказательствах не обнаруживается никаких ошибок. Когда такая ситуация четко зафиксирована, то единственный ход, который может ее объяснить – это выход в особую действительность знания, или средства, – понятия. Так как это делается уже несколько тысяч лет, то в этой ситуации мы должны говорить, что подобные утверждения возникают потому, что мы пользуемся особым средством – знанием, и это знание неадекватно объекту. Здесь мы оторвали знание от объекта. Но это возможно, повторяю, только в том случае, если кроме тех знаний, которые неадекватны объекту, у нас есть еще какое то другое знание. Для того чтобы мы могли оторвать знание от объекта, должно быть минимум два знания, и одно из них должно выступать как сам объект, потому что никак иначе, чем через знания, объект нам дан быть не может. С того момента, когда происходит это отделение знания от объекта, мы получаем два пространства. В одном – мы имеем знание, за которым стоит объект, но мы говорим: это не объект, это лишь иллюзия, что здесь стоит объект, это знание всего лишь знание, а объект, который за ним якобы стоит, ложный или несуществующий. А про другое знание мы говорим нечто прямо противоположное: мы вообще то знаем, что это тоже знание, но не это нам сейчас важно, важно, что за ним стоит объект, что мы, следовательно, через это знание видим объект. Это знание адекватно объекту, следовательно, оно и есть не что иное, как объект. Таким образом, одно знание выступает здесь как объект без знания, а другое знание – как знание и только знание, без объекта. Это задает нам схему двойного знания. Обобщая ее, можно говорить о принципе или схеме множественного знания(261). Такова ситуация простого методологического мышления. Из нее возникает та развитая форма методологического мышления, где, как я говорил, в одном пространстве имеется объект и знание о нем, а в другом – знание о деятельности как таковой. Для этого должна быть проделана одна трансформация: знание об объекте, которое присутствует в схеме двойного знания, должно быть проанализировано и замещено возникшим над ним метазнанием, и тогда оно получило бы трактовку знания о знании. Насколько это трудно, можно видеть, в частности, из наших предыдущих дискуссий. Мы фиксировали там, что часто, говоря о знании, мы говорили на самом деле об объекте или о содержании этого знания и характеризовали знание тем, какой объект в нем зафиксирован. Это – архаические формы подобной трансформации, то есть уже выхода к знанию, но еще имеющего форму и характер знания об объектах. Таково содержание этого принципа: принципа двойного, или множественного, знания. ‹…› |
Эта связка – объект и знание – и сегодня еще, как правило, не осознана. Если бы она была осознана в своих последствиях, не было бы адептов и представителей формальной логики, ибо формальная логика предполагает отрицание таковой связки, то есть вообще никто не работал бы в принципе параллелизма(262), но так как сейчас 99% предметников мыслят в духе параллелизма, то это доказывает, что такого переворота понимания, что мы имеем не объект и свойство, а объект и знание о нем, еще не произошло. ‹…› Пафос статей Ю. Лотмана по семиотике(263) состоит в следующем: он обращает внимание на то, что объект всегда существует на пересечении многих разных знаний, но он не рискует сделать следующий шаг. Он говорит: чем больше знаний об объекте, тем многограннее сам объект, но только он сам не присутствует, он есть лишь пересечение этих содержаний; в этом смысле он всегда эпифеномен. Дано много знаний, и понятно, что это – знания. А если теперь спросить, каков объект, то ответ – «многогранный». Это значит, что в ответе на такой вопрос будут пересказывать имеющиеся знания об объекте. И следующего шага – к изображению объекта как такового в его отличии от разных знаний и противопоставленности им – не делается. Причем не делает Ю.Лотман этого, в частности, еще и потому, что, видимо, имеет обоснование недопустимости и невозможности этого шага, ибо, как только он изобразит объект как таковой, он сразу переходит в метапозицию и говорит: «Что же здесь изображено, разве это не знание – еще одно, добавочное к тем, которые были?» Такой способ мышления существует, он даже более эффективен по сравнению с монознаниевым способом и знаменует собой шаг вперед, но там нет попыток изобразить объект как таковой: сознание все время фиксирует, что имеет дело только со знаниями, а не с объектами. И там даже обосновывается невозможность изображения объекта, ибо с этой точки зрения всякая попытка изобразить объект как таковой добавляет лишь одно знание и не дает возможности трансцендентального шага, то есть перехода к объекту как таковому. ‹…› А что значит «объект как таковой»? Я попытаюсь ответить при рассмотрении следующего подпринципа. Пока же отвечу чисто формально: я могу иметь знание, а могу изображать объект. И хотя кажется, что это одно и то же, тем не менее здесь есть принципиальная разница. Я попробую повторить рассуждение по этапам. Первый шаг. Было некоторое знание. Причем это мы, из внешней позиции, знаем, что это знание, а человек, имеющий знание, из внутренней позиции, не говорит о знании, он говорит об объекте, ему дан объект… Это очень важный момент, его надо понять. Я изображу это (см. рис. 1). Вот человек с табло его сознания. На «выходной» линии этого табло имеется знание или некоторая форма, сквозь которую он видит. И таким образом он видит объект. |
| Рис 1 | |||||
|
|
|
Папуш: Но эта форма всегда содержит два элемента: X есть Y. |
Лейчик: Так какого же шага не сделали Лотман и его последователи? Ответ на этот вопрос дает следующий принцип. Принцип 6.2: принцип «сплавщика». ‹…› Хотя мы всегда имеем дело со знаниями и в принципе не можем вырваться за их пределы, мы должны сделать вид, что вырываемся. И если мы делаем вид, что вырываемся, то мы на самом деле вырываемся. Вырываемся в другой способ мышления и в другой способ деятельности, а вместе с тем мы благодаря этому получаем новый способ освоения объектов. Лейчик: А за пределы деятельности вырываться нельзя? Нельзя и не надо. Надо только развивать деятельность, поднимаясь по ступенькам вверх и вверх. Конечно, мы не получаем объекта, всегда имеем только знание, но ведь объект нам и не нужен. Лейчик: Можно ли получить однозначный ответ на такой вопрос: признаете ли вы объективное существование объектов независимо от действий? Когда вы задаете этот вопрос, вы тем самым приглашаете меня перейти с деятельностной точки зрения на натуралистическую. Лейчик: Или на диалектико материалистическую? Нет. Как раз диалектико материалистическая точка зрения «рядом не лежала» с натуралистической. Это – азы. Правда, все зависит от того, что вы называете диалектико материалистической точкой зрения. Если вы называете так воззрения Маркса и Энгельса, то их точка зрения противостоит натурализму. Диалектико материалистическая точка зрения была создана ими против натуралистической и развивалась в борьбе с нею. Если же вы диалектико материалистической точкой зрения называете писания Платонова, Константинова и других, то это и есть натурализм. Но сила моей позиции состоит в том, что я могу ответить вам и в рамках натуралистической позиции. Я ее тоже признаю как одну из возможных мировоззренческих картин. Я знаю, когда она нужна, когда ею полезно пользоваться. Иначе говоря, не надо идти в вычислительный центр, чтобы сложить два простых числа, это лучше сделать обычным старым способом. Так вот, в рамках натуралистической позиции я, конечно, признаю существование объекта. Более того, я знаю, что это – основополагающий принцип натуралистической позиции и единственно допустимая точка зрения также и в космологической позиции. А вот если вы находитесь в позиции теории познания – причем любой теории познания, там такого уже быть не может, во всяком случае, если учитывать то, что писал К.Маркс: «Главный недостаток всего предшествующего материализма – включая и фейербаховский – заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно»(265). |
Лейчик: Там говорится о «человеческой деятельности». А если нет человека? Тогда нет и теории познания, ибо нет и познания. Лейчик: А природа есть? Такой вопрос корректен только в натуралистической позиции, в теории познания не может быть такого вопроса. Дело в том, что всякий вопрос осмыслен не вообще, а в рамках определенной системы парадигм. На вопрос о том, как существует объект, даются два совершенно разных ответа в двух разных позициях. В плане натурфилософском и космологическом мы спрашиваем, как именно существуют объекты, там никто не спрашивает, как мы их познаем. Чтобы ответить на такой вопрос, нужно обратиться к определенной космологической или натурфилософской, или научной картине, и рассказать – вот так существуют объекты. И на этот вопрос нет другого способа ответить. Но вы хотите сделать вид, что вы отвечаете на вопрос о существовании объектов не на том основании, что вы взяли некоторую картину, созданную наукой, а на том основании, что вы, как Господь Бог, знаете, как все устроено, не пользуясь знанием. Если вы признаете мое утверждение, то из этого следует как бесспорный факт, что вопрос и ответ на него зависят от того, в какой картине они разыгрываются. Вы, правда, можете сказать, что есть только одна картина, а других быть не может. Если же мы принимаем разницу между натурфилософской и методологической или собственно философской картиной, то можем начать описывать эту натурфилософскую картину. Мы видим, что в ней несущественно, каков «фильтр», определяющий видение объекта, что она репрезентирует лишь имеющиеся знания. Обсуждение того, как получено знание, элиминировано. А вот в философской или методологической позиции запрещено элиминирование. Маркс, как известно, боролся против натурфилософии, разрабатывал диалектический способ мышления. И этот способ он совершенно недвусмысленно характеризовал как движение к объектам через «снятие» субъективной формы их освоения. Это проходит через всю его жизнь. И если бы ему задавали вопросы, подобные тому, которые вы задаете мне, он ответил бы, что это вопрос из другой парадигмы. Лейчик: Но ведь кроме «принципа сплавщика» может быть еще другой принцип, который как раз и отстаивали Маркс и Энгельс, – принцип последовательного приближения к абсолютной истине. Бесконечного, но приближения. С этой точки зрения, мы не просто перепрыгиваем с одного бревна на другое, а приближаемся постепенно, познавая, к истине. Я не хочу принижать роль познания, познающего индивида, познающей деятельности и т.п., это было бы смешно. |
|
|
| Но при этом мы можем либо приближаться, либо не приближаться к познанию объекта, а не оставаться в рамках ваших четырех этапов, не переходя на пятый. А под пятым я имею в виду именно приближение к познанию объекта. У вас же объекта нигде нет, он у вас все время остается в рамках натурфилософского мировоззрения. Но вы говорите об истине, а не об объекте… Лейчик: Истина появляется в процессе познания. Мой вопрос состоит в следующем: за всем этим движением есть что то или ничего нет, кроме движения в знаниях? Мне придется давать довольно сложный ответ. По видимому, вы не совсем верно поняли то, что я говорил. Я ведь не говорил, что мы не приближаемся к объекту, что мы не познаем его. Я не говорил ничего, что могло быть противопоставлено принципу относительности и объективности истины. Но меня не совсем устраивает ваша формулировка, которую вы приписываете Энгельсу. Оттого, что мы говорим, что мы приближаемся к познанию объекта, еще не становится ясным, как мы это делаем, а меня интересует только и именно это. Вопрос об объективности и относительности истины – вопрос в культуре решенный, поскольку я двигаюсь в рамках традиции Шеллинг – Гегель – Маркс. Если бы я был неокантианцем или принадлежал к другой столь же почтенной школе, я, может быть, думал бы иначе, и этот вопрос требовал бы обсуждения. Поскольку же я марксист, все эти вопросы для меня уже решены. И теперь я обсуждаю, каким образом достигается объектность или объективность знания. И на этот вопрос я и отвечаю «принципом сплавщика». Натансон: А не бывает ли такого, что познание объекта связано с реконструкцией его физической природы? Я имею в виду, в частности, работы Герасимова по восстановлению лица на основании черепа. Я через несколько шагов смогу ответить на этот вопрос. Итак, в чем состоит «метод сплавщика»? Имея ряд знаний, мы можем отметить, маркировать одно из них как основное, ядерное – на данный момент. Ядерное – это значит то, которое мы кладем в основание для реконструкции объекта. Мы утверждаем, что наши знания неравноценны. Здесь именно и действует принцип относительности истины. Как раз здесь он реализуется, а не, как это часто бывает, приговаривается. Поскольку знания относительно истинны, одни из них больше приближаются к объекту, другие меньше. Именно это позволяет делать утверждение, что одно из них наиболее приблизилось к объекту, и маркировать его как объективное. Если бы я не использовал идею относительности истины и приближения к ней, я не мог бы этого сделать. С кантианской точки зрения, такого быть не может, ибо для кантианцев нет никакой разницы между знаниями. |
Знания для них просто разные, и ни одно из них не ближе к объекту и не дальше, а как разные знания они несопоставимы. Кстати, это относится и к «принципу терпимости» Карнапа, который утверждает, что ни одному знанию не может быть отдано предпочтение в смысле объективности и истинности(266). Что касается «метода сплавщика», то он возможен, повторяю, только в опоре на принцип относительности истины. Одно из знаний мы выделяем как объективное, а остальные рассматриваем как относительные, неточные. Что с ними делать? Ясно, что их нужно привести в соответствие с тем, которое изображает «подлинный» объект, и для этого мы начинаем остальные знания трансформировать. Здесь впервые устанавливается соответствие между знанием и объектом, то есть в реальной работе используется принцип истинности, который становится здесь, однако, не приговариванием, а принципом работы. Устанавливается соответствие, идет работа на основе этого соответствия, реализуется принцип истинности, как его формулировал Аристотель, а именно: «Если мы соединяем то, что соединено в объекте, и разъединяем то, что там разъединено, – мы достигаем истины»(267). Поскольку я маркировал одно из знаний как объективное, я могу реально это делать. Но теперь, когда я подогнал все знания под «объективное», я теряю различие между ними, ибо я их все вывел на один уровень, но они разные. И теперь я опять должен выбрать наиболее «объективное» ‹…› и начну трансформировать все остальные знания, подгоняя их под него. Так и работает «метод сплавщика». Лейчик: А все же, на основании чего вы решаете, что данное знание более объективно? Именно на это вопрос я и буду отвечать в следующем подпринципе. Принцип 6.3: принцип конфигурирования. Этот принцип обеспечивает достижение объективности. Дело в том, что каждое из имеющихся знаний есть относительно истинное знание. Это не просто заблуждение Иванова, Петрова или Сидорова. Когда я говорю «истинное», это значит, что существует определенная познавательная процедура, либо она социализирована и есть практическая деятельность, подтверждающая это знание, либо проводится экспериментальная проверка, фиксирующая лабораторную ситуацию, в которой получается это знание. Таким образом, речь идет о правильно полученных знаниях, в соответствии с принятой в это момент логикой и способами практического оперирования с объектами. ‹…› Но не может быть никакого «знания объекта», кроме веры. Есть только знание в методологии, которая относит его к некоторому оперированию. |
Владимир Моисеевич Лейчик упрекал меня, что де в методологии нет знаний об объектах, а я всю жизнь доказываю прямо противоположное, а именно что наука не дает никаких знаний об объектах, объективных знаний, знания об объектах дает только методология за счет ее специфических процедур (это подробно рассматривается в брошюре «Проблемы методологии системного исследования» ). Методология дает объективное знание, поскольку она фиксирует познавательные ситуации и операции, а не домысливает, как устроены объекты. Но теперь, когда я подогнал все знания под «объективное», я теряю различие между ними, ибо я их все вывел на один уровень, но они разные. И теперь я опять должен выбрать наиболее «объективное» ‹…› и начну трансформировать все остальные знания, подгоняя их под него. Так и работает «метод сплавщика». Лейчик: А все же, на основании чего вы решаете, что данное знание более объективно? Именно на это вопрос я и буду отвечать в следующем подпринципе. Принцип 6.3: принцип конфигурирования. Этот принцип обеспечивает достижение объективности. Дело в том, что каждое из имеющихся знаний есть относительно истинное знание. Это не просто заблуждение Иванова, Петрова или Сидорова. Когда я говорю «истинное», это значит, что существует определенная познавательная процедура, либо она социализирована и есть практическая деятельность, подтверждающая это знание, либо проводится экспериментальная проверка, фиксирующая лабораторную ситуацию, в которой получается это знание. Таким образом, речь идет о правильно полученных знаниях, в соответствии с принятой в это момент логикой и способами практического оперирования с объектами. ‹…› Но не может быть никакого «знания объекта», кроме веры. Есть только знание в методологии, которая относит его к некоторому оперированию. Владимир Моисеевич Лейчик упрекал меня, что де в методологии нет знаний об объектах, а я всю жизнь доказываю прямо противоположное, а именно что наука не дает никаких знаний об объектах, объективных знаний, знания об объектах дает только методология за счет ее специфических процедур (это подробно рассматривается в брошюре «Проблемы методологии системного исследования»(268)). Методология дает объективное знание, поскольку она фиксирует познавательные ситуации и операции, а не домысливает, как устроены объекты. |
|
|
| Натансон: Я вернусь к своему примеру. Мы хотим знать, как выглядел Иван Грозный, но знаем лишь, как накладывать мышцы на кость. В том то все и дело. Именно благодаря тому, что Герасимов знал только это, и ничего при этом не домысливал, он мог реконструировать объект. А в той мере, в какой он строил предположения и домысливал, у него должны были получаться ошибки. Если бы он не выбросил все имеющиеся у него представления о том, красивый был Иван Грозный или нет, он ничего бы не получил. А суть состояла именно в предельно объективной работе, в знании, какие операции надо делать. Так что этот пример хорошо подтверждает то, о чем я говорю. Пока Герасимов осуществляет нормированные процедуры, он реконструирует объект, а вот если бы он в угоду откуда то взятым (и всегда ложным) заранее положенным представлениям начал бы искажать объективные процедуры, он получил бы ложь. Правда, с другой стороны, мы не можем обойтись без таких представлений, но это не принцип, а недостаток нашего мышления. Истины же мы достигаем тогда, когда удовлетворяем нормам и точно осуществляем нормативные операции. ‹…› Но для начала мы должны нечто декларировать. Поэтому в логике есть принцип: ложь влечет за собой все, что угодно, в том числе и истину. Возвращаюсь к принципу конфигурирования. Мы имеем ряд знаний, каждое из которых опирается на логику, а следовательно, относительно истинно. Возникает вопрос: как же перейти к знанию, которое мы можем маркировать как объективное? Здесь и вступает в силу принцип конфигурирования. То знание будет «более истинным», которое «снимает» больше разных знаний. Отсюда и процедура построения такого изображения, которое мы потом сможем маркировать как объективное, – путем схематизации смысла всех уже имеющихся знаний и обратной проверки, то есть объяснения этих знаний, как выводимых из этого объективного знания, из объекта, модель которого мы построили. Мы проделываем двойную работу: сначала мы набираем знания об объекте, проверяем их (как они были получены, соответствуют ли они фактам, приборным процедурам и т.д.), затем мы ставим конструктивную задачу объединить это все в одном изображении, раз эти знания относятся к одному объекту, и строим такое изображение, которое «снимает» все эти знания, а построив его, проверяем эти знания еще раз, но уже не на основе проверки логических процедур их получения из фактов, а проверяем возможные логические процедуры получения их из объекта, соответствие их этому объекту. Если нам удалось их все объяснить, мы говорим, что наша модель оправданна, ибо она, «сняв» все эти знания, тем самым «сняла» всю практику, за ними стоящую. Это очень важно, и это «снятие» практики в едином изображении и есть тот нормативный механизм, с помощью которого мы проверяем изображение, построенное нами, на объективность. |
Папуш: Здесь нужно упомянуть, что вопрос об отнесении разных знаний к одному объекту достаточно сложен. Это не учитывалось в той дискуссии, которая здесь происходила. Объективность в общефилософском плане нужно отличать от предметной объективности. Скажем, в зависимости от того, какие знания вы сочтете знаниями о знаке и решите конфигурировать, а относительно каких вы скажете, что они «на самом деле» относятся к другому объекту, у вас получится то или иное понятие о знаке. Знак будет разными объектами, если выделять разные «объемы» конфигурируемых знаний. Я дам иллюстрацию этого. Когда перед К.Дункером встала задача построить модель мышления, он получил в качестве наследства от предыдущей психологии два направления: бихевиористское направление доказывает, что мышление всегда репродуктивно и иным быть не может, а гештальтистское направление доказывает, что мышление всегда продуктивно. Дункер оказался в типичной ситуации парадокса, который ему нужно «снять», строя модель объекта. Есть, действительно, такие модели, на которых можно совместить продуктивность и репродуктивность мышления, но Дункер пошел другим путем. Он, прежде всего, разрезает объект на две части и говорит: ошибка состояла в том, что характеристики продуктивности и характеристики репродуктивности относили к одному и тому же объекту, а это неверно: то, что продуктивно, не может быть репродуктивным, и наоборот. Но то, что представляет собой не мышление, он называет репродуктивной деятельностью, а то, что есть продуктивная деятельность, он и называет мышлением. Михаил Папуш говорил, что мы всегда находимся перед альтернативой: или постараться синтезировать знания в объекте, или, наоборот, разрезать эти знания и считать, что они относятся к разным объектам, и «снимать» парадокс таким образом. Однако это лишь частный случай конфигурирования. Допустим, мы разделили продуктивную и репродуктивную деятельность. Но ведь это все – моменты деятельности. И как только перед нами встают задачи, которые нужно решать, мы должны собрать все это вместе и показать, каким же образом репродуктивная и продуктивная деятельности связаны друг с другом. Папуш: И, может быть, в объектном плане они вообще никак не связаны? Такого не может быть. Мы всегда идем к синтезу. Дифференциация есть лишь частный момент синтеза, потому что дифференциация без задания связей не бывает. Папуш: Но синтез не обязательно осуществлять в объектно онтологическом плане. Бывают и другие формы синтеза. Напомню вам хотя бы идею «репера» О.И.Генисаретского. Для синтеза мы и вводим идею деятельности как всеобщего объекта. Лейчик: А где гарантии, что в результате конфигурирования вы действительно «сняли», синтезировали знания? Гарантия чисто конструктивная. |
Лейчик: Но это же ваша, субъективная конструкция. Из этого вы никогда никуда не сможете выскочить. Сама попытка выйти за пределы деятельности – нонсенс. Лейчик: А может быть, гарантия в другом? В том, что если я запустил ракету на Венеру и она действительно попала на Венеру, то это и есть критерий истинности? Ни в коем случае. Как это ни покажется странным, но вы, настаивая таким образом на такой объективности, оказываетесь склонным к фидеизму и т.п. Это проблема, которая занимала всех философов начала XX века. Кстати, В.И.Ленин в этом плане был не одинок. Человек, совершая какие то ритуальные или магические действия, всегда находит и имеет подтверждение правильности их в практике. Люди вполне нормально могут сосуществовать с призраками, духами, привидениями и т.п. Удачный запуск спутника на Венеру вполне может служить доказательством существования Божия. Именно онтологические доказательства существования Бога были единственными, которые были удовлетворительными. Дело в том, что практика подтверждает все знания, которые есть на данный момент, ибо практика есть не что иное, как реализация этих знаний. И никакой иной она быть не может. Это иллюзия, что практика – критерий истинности. Именно поэтому Маркс и выступил против такого критерия практики и посвятил много работ разъяснению того, что частная практика, либо практическое действие, или техника, не могут служить критерием истинности. Критерием истины по Марксу является общественно историческая практика(269). У нас, как ни странно, часто приписывают Марксу именно то, с чем он боролся, в данном случае тезис, что частная практика есть критерий истины. Лейчик: А в чем разница между практикой одного человека и общественно исторической практикой? Указывая на такой критерий как общественно историческая практика, Маркс и Энгельс задавали идею развития и относительности. Пафос их полемики состоял в том, что, указывая на объективность истины, они подчеркивали ее относительность. Истина всегда соотнесена с тем или иным историческим срезом. И как только вы переходите на другой исторический этап, так у вас тем самым меняется критерий: то, что ранее было истинным, становится ложным. Для них важно было показать относительность различения истины и лжи. А вы, следуя старательным популяризаторам, переворачиваете все с ног на голову и доказываете то, с чем Маркс боролся, а именно: если вы на каком то историческом уровне проверили практически ваши знания, то тем самым вы будто бы доказали истинность этих знаний. |
|
|
| Лейчик: Как же быть с приближением к абсолютной истине? Возможность такого приближения и обеспечивается той процедурой, о которой я говорил, процедурой конфигурирования. Вспомните, с чего началась наша дискуссия? На ваш вопрос о критерии я ответил, что критерий всегда конструктивный. Каждое из конфигурируемых знаний было получено на основе определенной области практического опыта определенного исторического времени. Теперь представьте себе, что есть три таких знания, а вы смогли объединить в своей модели только два, а третье не можете включить в ваш конфигуратор. Получили ли вы истинное знание? Нет! Поскольку вы не учли и не можете учесть определенную область практики, и поэтому ваше знание, которое вы сконструировали, необъективно, неистинно, именно потому, что оно не учитывает целую область практики. А вот если вы охватили все существующие области практики, сумели синтезировать их в одном знании, в одной модели, значит она истинная. Лейчик: А где же критерий полноты? Тут часто пугает слово «все», а знаний, или точек зрения, подлежащих конфигурированию, всегда немного. Если мы говорим, например, о современной лингвистике, то «все» принципиально разные ее концепции можно по пальцам пересчитать. Это только иллюзия, что их много. Лейчик: А когда появляется новая точка зрения? Как только она появилась, мы встаем перед задачей и ее включить в конфигуратор. Если она не может быть включена в наш конфигуратор, мы объявляем его ложным, хотя вчера считали истинным. И начинаем новую работу по конфигурированию. Так где же критерий истинности? В непрерывном движении по этому механизму конфигурирования. Это – принцип и норма, благодаря которой истина достигается. Лейчик: Но не отрицаете ли вы тем самым прогресс и не отрицаете ли каждый день то, что вы знали вчера? Вторая половина – прекрасная формулировка, вы повторяете Карла Маркса. В этом и состоит принцип относительности истины. Лейчик: Таким образом, у вас, с одной стороны, то, что сегодня истинно, уже содержит относительность, а то, что сегодня не истинно, ложно, получает какое то оправдание как относительно истинное вчера. Получается, что если мы вчера бегали вокруг костра, совершая обряд, чтобы убить оленя, то это тоже относительная истина? Конечно. Лейчик: Что же вы тогда понимаете под ложностью? Несоответствие логическим нормам. А что касается бегания вокруг костра, то в этом, конечно, с сегодняшней точки зрения необходимо усматривать осмысленность или относительную истинность. Это была подготовка, вызванная, в частности, необходимостью согласования поведения всех участников будущей охоты. Я не понимаю, почему столь известные и очевидные вещи вызывают у вас сомнение. Ритуал – это способ фиксации мест в кооперации. |
Папуш: Вы считаете, что устремление к постоянному синтезу имеет место в рамках познания? А если кто нибудь наберется окаянства и скажет, что познание – довольно жиденькая форма существования, он не будет уже стремиться все синтезировать? Да. Более того, это не только принцип познания вообще, точнее – это принцип познания в современной европейской культуре. Например, у индейцев такого не было, там не было и не могло быть принципа конфигурирования, поскольку в этой культуре знание не социализировалось, трансляция осуществлялась в другой форме. В заключение я хочу вернуться к замечанию Э.А.Натансона, на которое я обещал ответить. Принцип 6.4: принцип реализуемости. Это дополнительное требование, которое мы накладываем на конфигуратор: эта модель, или проект объекта, должна открывать новые возможности для практики, то есть была бы реализуема данными наличными средствами. ‹…› Принцип седьмой: неопределенность противопоставления внутреннего и внешнего для деятельности. Говорим ли мы о работе отдельного человека, о каких либо объектах, мы всегда четко и определенно мыслим границу то ли нашей субъективности, то ли этого объекта. Понятие об определенном объекте, который не имеет границ или имеет неопределенные границы, неосмысленно. Когда же мы переходим к деятельности и движемся в ее поле, то это противопоставление внешнего и внутреннего теряет свою полную определенность. В каком то плане это есть оборотная сторона принципа свободы. Человек свободен в выборе объекта своей деятельности. Ибо все то, что он имеет в сознании, и все то, что он использует в качестве средств, может быть за счет особых механизмов работы сознания спроецировано в план объекта. Но эта проекция в план объективности, в план объекта, осуществляемая за счет механизмов сознания, приводит к реальному изменению объекта. Человек может считать себя действующим не в данной ситуации, а, скажем, в истории человечества, как она задана в историографии. Я могу, например, продолжать полемику с Платоном или с Аристотелем и считать, что ситуация моей деятельности распространяется до них, что они включены в мою деятельность. Но фактически мы всегда пользуемся этим противопоставлением внешнего и внутреннего. В каждый определенный момент деятельности в каждом определенном акте мы имеем некоторый объект – с одной стороны, и с другой – определенный набор средств. В плане действия средства принадлежат внутреннему для действия, а объект – чему то внешнему. Но в любой момент мы можем переводить внутреннее во внешнее, развертывая систему объективности, и точно так же можем свертывать любые объектные структуры в средства, то есть начинать употреблять их как орудия и средства нашей деятельности. Таким образом, само противопоставление внешнего и внутреннего непрерывно скользит и меняется по ходу деятельности. |
Поэтому я могу сказать, что деятельность и все ее элементы не имеют определенных границ. Теперь два подпринципа. Принцип 7.1: нет границ объекта деятельности. Принцип 7.2: в ходе рассуждения понятие не может быть определенным. Это антитеза к формально логическому плану рассуждения, когда считается, что если мы в начале рассуждения определили наши понятия как средства работы, то в ходе рассуждения они не должны меняться, а если они будут меняться, то это – логическая ошибка. Так вот, я утверждаю, что это не так, что в ходе рассуждения понятия меняются и должны меняться. И это непосредственно вытекает из отсутствия жесткой определенности в противопоставлении внутреннего и внешнего. ‹…› Принцип восьмой: принцип множественности позиций. На прошлом заседании мы отчасти уже обсуждали этот вопрос, и В.М.Лейчик сказал, что я должен признавать множественность позиций и множественность истин. И я четко это фиксирую. Но это не значит, что за каждой точкой зрения признается право на существование и право на истину. Когда я говорю о множественности позиций, то имею в виду, что сама по себе позиция – это нечто иное, чем просто точка зрения. Предполагается, что в ходе работы с объектом (предположим, что мы его четко определили) мы можем менять набор, или систему средств, которые мы используем для описания, отображения и, соответственно, видения самого объекта. Но вместе с тем отрицается непрерывность существования таких наборов. Наоборот, утверждается дискретность: это каждый раз конкретные, выработанные историей развития человечества наборы средств. И если мы как исследователи меняем нашу позицию – в том смысле, что мы переходим от одного набора средств к другому, то тем самым мы меняем видение объекта и способ его представления. И мы не можем говорить, что одно из этих видений истинное, а другое – нет. Мы должны признать их как равно истинные, во всяком случае, до того момента, когда будет осуществлена процедура конфигурирования. Это и есть принцип множественности позиций и, соответственно, множественности истин. Два замечания, поясняющих этот принцип. Когда мы в рамках теории деятельности описываем этот момент, то рисуем позиции в виде человеческих фигурок с соответствующими индексами, предполагая, что такое изображение дает основание (это уже второе замечание) для взаимопонимания. Понять чужую точку зрения и признать ее правомерность или правильность – значит отнести ее к некоторой исторически фиксированной позиции, которая имеет основания, аргументацию и т.д. И если мы в ходе беседы сталкиваемся с различием утверждений или точек зрения по поводу одного объекта, то должны учесть, что существуют две процедуры понимания и признания. |
|
|
| Об одной из них профессор Т.И.Ойзерман говорил, что, если кто то говорит то, что мы думаем и знаем, мы говорим, что он не дурак; все остальное мы считаем неподходящим для нас. Но такая позиция, как вы понимаете, не дает основания для взаимопонимания и для достаточно интеллигентной и организованной работы. Наоборот, для того чтобы мы могли действительно организовать взаимопонимание, понимать чужие точки зрения и проводить работу, мы не можем пользоваться только нашим изображением объекта. |
Единственным средством для организации взаимопонимания оказывается деятельностная схема кооперации разных позиций и изображение различных средств, которыми эти позиционеры пользуются. И тогда мы можем понимать чужую точку зрения таким образом: это не моя позиция, но она имеет такую традицию, такую историю и такой набор средств, то есть каждое высказывание об объекте мы начинаем относить не к объекту как таковому, а к системе средств, которая использована для получения этого знания или этого утверждения (см. рис. 2). | Таковы два замечания, которые я хотел сделать относительно восьмого принципа: способ изображения позиций в виде схем кооперации и схемы кооперации как основание для взаимопонимания. Папуш: Вы сознательно не говорите об иерархированности этих позиций, о том, что методолог уже не может сказать, что это не его позиция, а чужая, поскольку он обязан все точки зрения ассимилировать через отнесение к своему объекту, заданному самим различением позиций? |
| Рис 2 | Рис 3 | Рис 4 | Рис 5 | ||||||||||||||
|
|
|
|
|
|
| Это непонятно. Само по себе использование схем кооперации есть прием, специфический для методологического мышления. И как таковой он передается представителям любой точки зрения. В этом смысле каждый предметник, использующий определенные средства, должен видеть объект по своему и считать, что его действительность самая хорошая (иначе работать нельзя). Но, с другой стороны, он должен использовать эту методологическую схему кооперации как основание для взаимопонимания и признания суверенности оппонентов. А вот что еще может сделать методолог, кроме того, что он признает саму множественность позиций, – я не понимаю. Он же не обязательно должен конфигурировать и объединять знания. Бахурина: А в том случае, когда он не должен объединять, зачем ему это представление о кооперации – исключительно из этических соображений? Нет. Ведь это и есть реальность ситуации. Здесь реализуется принцип социальности человеческого мышления, который противостоит принципу просвещения и «робинзоновскому» принципу единства знания. Если мы признаём существование многих парадигм и не можем выделить ни одну из них как лучшую, а признаём их все достаточно хорошими и наличествующими в современной культуре человечества, то ситуация задается не объектом, а наличием этих разных систем средств, то есть системой кооперированной деятельности человечества. И это и есть реальность человеческого существования и человеческой деятельности. Бахурина: Я спрашивала про другое. Если я не собираюсь объединять свои знания с вашими, не собираюсь учитывать вашу точку зрения в своем знании (а вы сказали, что такой случай возможен), зачем мне знать, откуда ваша точка зрения взялась, зачем мне эта картинка с позициями? Не достаточно ли просто этически принять, что есть другая точка зрения, я ее признаю возможной, но мне до нее нет дела? Если перейти на такую точку зрения, то исчезает граница между человеческим и нечеловеческим, культурным и некультурным. Сейчас распространена такая идеология: все мы личности, все человеки. У каждого есть своя точка зрения. Имеет некто, скажем, точку зрения, что науки не существует, – это точка зрения, имеющая право на существование. И этика заставляет признавать все эти точки зрения. А для меня не всякая точка зрения имеет право на существование. Бахурина: И чтобы признать за ней право на существование, мы должны провести ее через традицию, оправдать ее как позицию в схеме кооперации? Да. Она должна существовать не на социальном уровне, то есть как точка зрения Иванова или Петрова, а на уровне культуры, где Петрова и Сидорова как таковых нет. В схеме не люди, а позиции, объективно заданные развитием систем деятельности. |
Бахурина: И при этом предполагается, что вот в таком «просеянном» виде ничто не ново, то есть какую бы новую мысль кто то ни высказал, ее можно отыскать в культуре? И нет такой ситуации, чтобы позиция возникла из ничего? Да, из ничего ничего и не возникает. Принцип девятый: предметность, а не объектность мышления. Этот принцип непосредственно вытекает из предыдущего. Если я имею дело с чужими точками зрения, то я всегда должен помнить, что [любая точка зрения есть] особое видение объекта, заданное определенным набором средств. Значит, нет видения объекта как такового, есть его видение всегда через определенный «фильтр», через определенные «очки». Это обстоятельство мы рисуем так (см. рис. 3): объект ассимилирован системой знания [(А), (В), (С)…], и связка между знанием, заданным соответствующими средствами, и объектом, который включен в эту связку, и есть то, что мы называем предметом в отличие от объекта. Здесь, правда, нужно сделать одно замечание. Понятие предмета по существу уже расщепилось, и есть два разных понятия предмета, по разному употребляемых и описанных в соответствующих текстах. Если я нахожусь во внутренней позиции мыслителя или исследователя, то я вижу объект сквозь призму имеющегося знания, я зафиксировал объект с какой то одной определенной стороны. И я знаю, что это – видение объекта сквозь призму определенного знания. И предметом я называю ту сторону объекта, которая в этом знании представлена. Возможна другая трактовка предмета: когда я нахожусь во внешней позиции. Тогда я не только знаю, что предметное видение дает определенную сторону объекта, но я еще, кроме того, вижу предмет как некоторую структуру, как связку между знанием и объектом. И это есть второе употребление слова «предмет» в логическом смысле. Здесь предметом называется связка между знанием и объектом, в него включенным. В отличие от этого, в предметном тексте предметом называют такое видение объекта, которое «высвечивается» в знании, те стороны объекта, которые даны в знании. Это, конечно, недостаток терминологии, но так сложилось исторически, и мы не можем произвести здесь терминологическую революцию и упорядочение. Принцип десятый: схемы кооперации как основания для синтеза и конфигурирования особого рода. Этот принцип тоже непосредственно вытекает из восьмого и с ним связан. Существует, следовательно, не только предметный, но и теоретико деятельностный, или методологический синтез. В некоторых случаях мы не можем создать достаточно хороший конфигуратор, то есть изобразить объект как «снимающий» в себе все разные зафиксированные в нем стороны. |
И в таком случае для того, чтобы организовать наш материал, мы обращаемся к схеме кооперации, задаем объект как нечто мнимое: есть объект, но мы еще не знаем, какой он, и задаем систему «воззрений» на него, определяемых соответствующими позициями. В таком случае мы говорим, что вокруг этого объекта развертывается вот такая система разных позиций, в каждой позиции имеется такое то знание об этом объекте. И тем самым мы произвели особого рода конфигурирование, мы уже особым образом связали знания за счет отнесения их к традиции и некоторой ситуации кооперирования деятельности или обработки объекта с разных фиксированных позиций. <..> Натансон: Я хотел бы уточнить, что понимается под «позициями». Одно понимание – когда мы говорим, что лингвист, психолог, логик и т.п. с разных позиций и по разному представляют язык. И иное – когда уже внутри, скажем, теоретической лингвистики, разные люди по разному определяют норму языка, у них разные позиции в этом вопросе: одни апеллируют к статистике, другие к культурной традиции и т.д. Как здесь мыслится кооперация? Вы с самого начала сузили и конкретизировали мой тезис. Я имею в виду более детализированное представление о позициях, нежели просто различение позиций логика, психолога, лингвиста и т.п. И внутри, скажем, лингвистики мы можем иметь дело с разными наборами средств, например: синхроническая и историческая лингвистика, несмотря на то, что обе они – лингвистики, они имеют разные наборы средств. Попытка создания типологии языков Н.Я.Марром – одна система средств, а на уровне современной структурной лингвистики – другая. Обе типологии решают одну и ту же задачу, но решают ее принципиально по разному. Я сопоставлял задачи и средства этих типологий в статье «Методологические замечания к проблеме типологической классификации языков»(270). Там показано, насколько по всем пунктам различаются системы средств. Мне как раз было важно показать, почему утверждения о языке в этих двух типологиях столь различны, и именно это я объяснял через разницу в наборах средств. Так что и внутри лингвистики существуют разные системы средств. Натансон: Но мне еще хотелось бы подчеркнуть, что понять не значит определить. Я ведь могу считать какую то методологию совершенно неприемлемой, исходящей или построенной на неверном основании. |
|
|
| Если вы сможете показать, что основание действительно неверно. Но другое дело, что для себя вы можете считать другие методологии и системы средств неприемлемыми, даже не показывая их ошибочности. Вы просто считаете, что вам это не подходит или не нравится. Есть ведь большая разница между тем, что я считаю, и тем, что доказано и должно быть признано. Если вы докажете, что оппонирующая точка зрения исходит из ошибочного основания, то она перестает существовать как фактор. Даже если ее представители не хотят с этим согласиться. Они уже «мертвецы», хотя они могут этого не замечать и функционировать еще сто лет. ‹…› Лейчик: Еще один вопрос к этому принципу. Существуют ли какие нибудь разработанные принципы кооперирования? Это – одна из главных тем методологии. В статье «Методологический смысл проблемы лингвистических универсалий»(271) я сделал попытку расписать формы кооперации. Но мы этим занимаемся 5–6 лет. Но я хочу вернуться к вопросу Э.А.Натансона, чтобы проиллюстрировать еще раз десятый принцип. Если я задал несколько исключающих друг друга позиций, то, чтобы «снять» их, я должен построить, как я говорил, такое изображение объекта, которое «снимало» бы их в одной плоскости – на уровне объектности. Пока я этого сделать не могу. Поэтому я строю систему кооперации и объясняю специфику каждой из позиций, и в этом смысле оправдываю их. Я говорю, что, например, языковед практик работает таким то образом, поэтому ему нужно вот такое видение объекта, который он называет языком. Языковед инженер делает такую то работу, и поэтому ему нужно другое представление объекта. А теоретик делает третью работу, и у него свое изображение объекта. Каждый из них прав, поскольку ему для работы нужно определенное изображение. А каков на самом деле объект, я пока не знаю. Но я уже оправдал позицию каждого и их знания, но не ссылкой на устройство объекта (ибо такой модели объекта у меня пока нет), а ссылкой на устройство деятельности в данном ее историческом срезе. И, что важно, ссылка на устройство деятельности является для меня всегда первичной. Ибо подлинная действительность для меня – это историческая организация деятельности. А объекты и объектные обоснования вторичны. Это всегда некоторый трюк, некоторое вспомогательное средство. Через объект я получаю возможность объединить деятельности, а затем перестроить их кооперацию. Ибо после того, как я построю объект, я могу разрушать грани между профессиональными точками зрения. Натансон: Но это все таки не ответ на мой вопрос. Я говорю о конфликте, как мне кажется, в рамках того, что у вас попадает в одну позицию. Вернемся к статистическому методу определения нормы. Я с ним не согласен, я отвергаю те основания, на которых он стоит. И тут дело не в том, что один – практик, другой – инженер. Спор идет в срезе теоретического представления. Здесь кооперироваться невозможно. Вы должны что то заранее отбросить. |
Нет, и я объясню почему. Можно сказать, например, что ребенок никогда не ошибается. И во всех опытах, которые мы проводили с детьми, мы всегда получали этому подтверждение. Также можно сказать, что и взрослые никогда не ошибаются. К.Д.Ушинский говорил, что у ребенка есть определенное «зеркальце» и он видит так, как задают его средства. И я думаю, что статистический метод тоже в каком то смысле не ошибается. Были какие то задачи – реальные и значимые, – которые потребовали такого метода, и только таким методом они могли быть решены. Есть некоторая задача в системе деятельности, которая породила этот набор средств. И я берусь показать, что каждый метод создавался потому, что была задача, которую другие методы не решали. Но затем произошло то, против чего я и протестую. Это – частная задача, задающая определенную позицию и набор средств, а соответствующее ей частное и одностороннее представление языка было объявлено исчерпывающим, всеобъемлющим и единственно правильным, абсолютизированно. И на базе такой абсолютизации начали переносить методы на те задачи, которые хорошо и даже много лучше решались другими методами. Это делается на основании выноса частного специфического метода и видения, определяемого частной задачей, на всю область языкознания. И когда вы доказываете, что это неприемлемо, то я целиком на вашей стороне. Но когда вы, показав на огромном материале, что это неприемлемо, что старые методы работают лучше, лишаете этот метод и того маленького кусочка, на котором он господствует, вы допускаете маленькую (по сравнению с ними), но ту же самую ошибку абсолютизации. Надо их маленький кусочек за ними оставить. И посмотреть, что из этого вырастет, когда это будет включено в объект. Бахурина: А откуда следует, что нельзя, найдя новый метод на какой то частной задаче, применить его к множеству других задач? Это интересный вопрос, связанный, в частности, с проблемой применения средств математики. Задача и метод не могут и не должны быть связаны друг с другом непосредственно, хотя исторически они возникают именно так. В работе они могут быть связаны только через соответствующую онтологическую картину объекта. Каждый метод соотносится с определенным представлением объекта, и по поводу каждого метода так же, как и по поводу каждого языка, мы должны сказать: он действует, пока объект представлен вот таким образом. Если объект предстает иначе, то этот метод действовать не может. Я опять воспользуюсь примером Э.А.Натансона. Лексикостатистический метод основывается на отрицании системы языка. Там происходит сведение системы речи языка к системе социэтальных речений. Поэтому если считают, что проведение статистического анализа лексических употреблений характеризует или представляет систему языка, то это – ошибка… |
И оказывается, что сам этот метод можно применять только при условии, если отрицается различие речи и языка или утверждается, что язык есть не что иное, как фиксация того, что часто повторяется. Если вы отвергаете такое представление о речи языке и о языке, то нельзя думать, что лексикостатистический метод представляет язык, иначе все суждения оказываются неверными. Эту иллюстрацию я привожу, чтобы пояснить, что каждый метод может применяться для получения знаний только тогда, когда онтология, представление объекта соответствуют этому методу. Иначе говоря, методы зависят от строения объектов. Одни объекты требуют одних методов, другие других. Метод как измерение всегда дает некоторый результат, но этот результат может не соотноситься с объектом. И чтобы можно было признать результаты, полученные определенным методом как значимые, нужно показать, что данная методическая процедура соответствует устройству объекта. Бахурина: Не совсем понятно, что значит «устройство объекта». Это и есть онтологическая картина, задающая устройство объекта. Пока свет представлен как частица, применимы и значимы одни процедуры, когда начинают его представлять как волну, необходимо применять другие методы. Устройство объекта и задается онтологический картиной. Бахурина: То есть это то, что в данный исторический момент объявили «устройством объекта»? Когда я говорю об объекте, я всегда имею в виду онтологическую картину, которая репрезентирует объект. Теперь о математике, которую я упомянул: вот, например, сейчас применяют методы теории множеств к исследованию речевых цепочек. При этом забывают, что эти методы применимы только к таким объектам, в которых отсутствуют связи, а речевые цепочки всегда имеют такие связи, это – аксиома. Поэтому заранее можно сказать, что какие бы практические результаты ни были получены таким путем, они будут псевдопрактическими, То есть с точки зрения познания природы речи языка эти результаты незначимы, напрасно потраченное время, поскольку в онтологической картине речи языка задана связность элементов и есть соответствующие модели. Поэтому применяющиеся методы должны исходить из связности элементов, а не из их независимости. История показала, что большинство результатов корреляционного анализа оказываются ложными. Расцвет этих методов падает на 40 е годы, а сейчас полученные результаты подвергаются жесткой критике. Но это не оценка корреляционного метода как такового, а характеристика его в тех случаях, когда на него возлагают слишком большие надежды и осуществляют его на основе предпосылок, которые не соответствуют онтологической картине объекта. ‹…› |
|
|
| В системе научного знания каждый элемент имеет свое особое время. Одни меняются быстрее, а другие, как маховое колесо, поддерживающее устойчивость всей системы, меняются значительно медленнее. Онтология есть ядерное образование в системе научного знания, она меняется медленнее всего. Ибо она есть результат синтеза, или «снятия», какого то набора эмпирических данных от 1 до n. Если мы получаем n плюс первое измерение, которое не приводится к этому, то оно еще недостаточно весомо по сравнению со всей системой, с тем набором эмпирических данных, который «снят» в онтологической картине. Но когда таких измерений накапливается достаточно много, то происходит смена онтологической картины, причем, как правило, она происходит дискретно и революционно. Очень интересна в этом плане полемика между волновой и корпускулярной теорией света или аристотелевой и галилеевой физикой. Накапливаются эмпирические факты, не укладывающиеся в старую онтологию. Сначала делают вид, что их нет, но они накапливаются в культуре. И когда их достаточно много, приходит большой и смелый мыслитель, который как бы возвращается к исходному пункту и начинает всю систему науки заново, делает так называемую «научную революцию». Научная революция связана со сменой онтологии, сменой типа объекта, поскольку иначе организуется. Но, скажем, ряд вещей, который алхимия объясняла, химия не может объяснить. Принцип одиннадцатый: операционализм. Суть его состоит в том, что смысл знаковых выражений и содержание соответствующих этим знаковым выражениям знаний фиксирует не объект, а некоторую деятельность с объектом, то есть некоторые операции, примененные к объекту. Всякое свойство есть операция, примененная к объекту. Мы это обычно изображаем так (см. рис. 4). Поэтому в каждом знании всегда заложено противоречие: по своему абстрактному содержанию это знание фиксирует операцию, примененную к объекту, а по своей второй компоненте значения каждое знание относится к объекту как таковому и тем самым снимает операциональное содержание, приписывая соответствующее свойство объекту. Так что по правой стрелке – связи замещения, свойство связано с операцией, а по левой – связи отнесения, это свойство объекта(272). Очень интересен вопрос: как развертывается операция, которую я зарисовал на схеме? В этом пункте логика и грамматика сходятся: это область так называемых логико грамматических исследований. Есть много разных типов сопоставлений. Вот пример (см. рис. 5). |
Это схема операции для так называемых атрибутивных свойств. В объекте X потому выделяется определенное свойство, что он берется в отношении к другим объектам, и только так рождается свойство. Когда мы говорим «кислый», это значит, что вызвано определенное ощущение на языке, «горит» – что то взаимодействует с чем то [горючим] и т.д. Нет ни одного атрибутивного свойства, которое не содержало бы такой схемы сопоставления. В частности, Эйнштейн это показал для «времени». И природа содержания, а вместе с тем и смыслы развертываются в сложных структурах сопоставлений. Есть техника смыслового анализа, раскладывающего смысл на системы отношений, создаваемых сопоставлениями. Есть другие типы операций. Операции, предшествующие указанной, описаны в работах Л.Леви- Брюля по пралогическому мышлению(273). Интересны в этом плане исследования по детской психологии и логике Л.С.Выготского, Н.Х.Швачкина, В.В.Сахарова. ‹…› Принцип двенадцатый: отделение и схематизация смысла. После того как некоторое знание образовано, оно еще дополнительно рефлексивно осознается. Это происходит в акте коммуникации. Если я передаю некоторое сообщение, то оно должно быть понято, то есть выявлен его смысл. Тот, кто получил сообщение, должен понимать смысл предметно, до операциональности содержания ему дела нет. И он, понимая, создает некоторую картину объекта, в которой противопоставленность объекта и операции сняты, он видит объект через операцию, а операцию через объект. В схеме смысла исчезает противопоставленность объекта и операции, операционализм снимается. Кстати, в том и состояла слабость операционализма, как он был развит А.Эддингтоном, П.Бриджменом после работ А.Эйнштейна и итальянской школы, что они не учитывали этого механизма, задаваемого пониманием, механизма смыслообразования. Им казалось, что мышление исчерпывается только операциями. В то время как реальное мышление, поскольку оно осуществляется в связи с пониманием и на базе понимания, имеет дело с вторичной обработкой содержаний, представлением их в виде смыслов. А смыслы интерпретированы на объекты и предстают в объектной форме. И наше мышление может осуществляться в виде движения в смыслах, а не только в виде осуществления операций, движения в смыслах по специфическим законам сознания. И это одна из сложнейших компонент мышления. А дальше мы этот смысл можем схематизировать, то есть задавать некоторое изображение объекта, соответствующего этому смыслу, и таким образом мы получаем идеальные объекты. |
Вот пример, который понадобится и в дальнейшем. Известно умозаключение: «Сократ – человек, люди смертны, следовательно, Сократ смертен». Логики хотят понять, как же происходит движение мысли, и говорят, что оно происходит на базе логического смысла. А что это такое – неясно. Но Лейбниц, а потом Эйлер фиксируют смысл в особой форме – в виде кругов(274). Они рисуют точку – Сократ, меньший круг – люди, объемлющий круг – смертные(275). И такие изображения, представляющие нам объемы классов и движение в них, есть не что иное, как схематизация понятого нами в умозаключении смысла. Вот пример перевода смысла в объект. И сейчас мы рисуем круги и думаем, что имеем дело с множествами как объектами. Лейчик: Неясно, каким образом здесь схематизируются именно смыслы. Ведь схематизируются взаимоотношения между объемами. После того, как схематизация произведена. Вы знаете, что это отношения между объемами… Но поставьте себя в положение до того, как Лейбниц или Эйлер нарисовали эти круги. Ясно, как происходит умозаключение: вы умозаключаете и можете сказать, где правильный, а где неправильный силлогизм. И смысл четко вычленяется. Так, ребенок может в тексте задачи вычленить математический смысл или предметный смысл. Так же и здесь логик вычленяет логический смысл умозаключения. Но что это такое – он не знает. И вы задаете вопрос, глядя на это ретроспективно. Вы имеете классы как объекты и можете перейти к схемам. Но им то надо было двигаться наоборот. А что это за объект – надо было сконструировать, «увидеть». Кстати, интересный вопрос: как происходит схематизация смысла? Это одна из тем логического анализа. Принцип тринадцатый: конструктивное развертывание моделей и задание понятий на модели. С того момента, как произведена схематизация смысла, он предстал в виде объекта особого рода – идеального объекта, и мы начинаем оперировать с ним как с объектом и должны задавать соответствующую логику. Красивый пример – работа с числовым отрезком, то есть отрезком, на котором зафиксированы числа. Древние рассматривали отрезок как бревно и обсуждали, можно ли его резать. И было ясно, что раз мы бревно режем, то и отрезок можно резать. Но наступает момент, когда физически резать отрезок нельзя. Про полено нужно сказать, что оно дальше не делится…(276) |
|
|
| Сноски и примечания |
| (251) - Публикуется по изданию: Щедровицкий Г.П. Знак и деятельность. Кн.1. 14 лекций 1971 года. М.:Восточная литература, 2005. С. 38–48, 53–90 (фрагменты лекций 1, 2 и 3). |
| (252) - См. [Шеллинг, 1987]. Примеч. ред. |
| (253) - Подробнее см. [Щедровицкий, 1975, с. 72–84 (1. Первые подходы к изучению деятельности); 2010], а также [П.Г. Щедровицкий, 2014]. Примеч. ред. |
| (257) - См. [Кучинский, 1970]. Примеч. ред. |
| (260) - См. [Щедровицкий, 1964б]. Примеч. ред. |
| (261) - См. [Щедровицкий, 1966а]. Примеч. ред. |
| (262) - См. [Щедровицкий, Алексеев, Костеловский, 1960–1961]. Примеч. ред. |
| (263) - См., например: Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб.: Академический проект, 2002. |
| (264) - См., например, [Щедровицкий, 1958–1960]. Примеч. ред. |
| (265) - См. [Маркс, 1955, с. 1]. Примеч. ред. |
| (268) - См. [Щедровицкий, 1964б]. Примеч. ред. |
| (270) - См. [Щедровицкий, 1965в]. Примеч. ред. |
| (271) - См. [Щедровицкий, 1969]. Примеч. ред. |
| (273) - См., например: Леви Брюль Л. Первобытное мышление (La mentalité primitive (1922)). Есть перевод на русский язык. |
| (276) - Окончание лекции не сохранилось. Примеч. ред. |
|
|
|
Щедровицкий Георгий Петрович (23.02.1929 - 03.02.1994), философ и методолог,
общественный и культурный деятель. Создатель научной школы, лидер основанного
и руководимого им на протяжении 40 лет Московского Методологического Кружка
(ММК) и развернувшегося на его основе методологического движения. Разрабатывал
идею методологии как общей рамки всей мыследеятельности. - - - - - - - - - - - - - - - - смотри сайт Фонд "Институт развития им.Щедровицкого" http://www.fondgp.ru/ - - - - - - - - - - - - - - - - |
|
|
|
|
|